Почему «звОнит» — это норма будущего, а «дрУжат» когда-то было ошибкой

Разговор о том, что молодёжь «портит язык», Пахомов начинает с цитаты Корнея Чуковского из книги «Живой как жизнь» 1962 года: старики «всегда воображали и воображают сейчас, будто их дети и внуки… уродуют красивую и правильную русскую речь». Филолог добавляет, что та же фраза читалась бы уместно и в 1862-м, и в 3062-м. Аргумент у него простой: если бы каждое поколение действительно портило язык до нуля, языка бы уже не было. Он есть, он меняется и описывает меняющийся мир.

Дальше — хронология самих норм. Сто лет назад «дети дружАт» было нормой, а «дрУжат» — ошибкой; сегодня всё наоборот. Слово «библиотЕка» вытеснило прежнее эталонное «библиОтека». Совсем недавно «вклЮчит» стало допустимым при строгом «включИт», а «свЕрлит» и «врУчит» пока не допускаются, хотя так говорит «колоссальное количество людей». По той же логике Пахомов называет «звОнит» ударением будущего — но уточняет: для языка и 50, и 100 лет — это «скоро». Меняется и лексика: «нелицеприятный» в значении «неприятный» пока словарями не принят. Меняется грамматика: конструкция «то что» у молодых почти всеобща, и лингвисты видят в ней рождение нового составного союза — в одном ряду с «потому что» и «для того чтобы».

Заимствования Пахомов описывает как волны, а не как потоп. При Петре I массово приходили слова морского дела из голландского и немецкого, в XIX веке — французские, связанные с модой и кухней; нынешний пик — английский, и причина понятна: гаджеты и информационные технологии приходят оттуда. Язык «всё рассортирует обязательно» — решать за него, что ему нужно, лингвисты не берутся. Пример у филолога изящный: слово «ноутбук» чуть было не вошло в русский ещё в начале XIX века в значении «записная книжка», не прижилось и вернулось почти через 200 лет — уже с другим смыслом.

С количеством слов тоже всё честнее, чем кажется. В самом большом орфографическом словаре РАН — 200–220 тысяч слов, но это лишь словник литературного языка: диалекты, просторечия, жаргоны и узкие термины остаются за его пределами. Большие словари английского отражают иную традицию — описательную, тогда как русский словарь прежде всего отвечает на вопрос «как правильно». Отсюда и оценка: в русском языке «много сотен тысяч слов», и он «нисколько не уступает другим мировым языкам». У отдельного человека активный запас — тысячи слов, пассивный — десятки тысяч.

Сам язык при этом не упрощается линейно: гласные исторически сокращаются, согласные усложняются — старомосковские «дьверь» и «зьверь» ушли. Нецензурную лексику Пахомов называет нормальным пластом с табуированностью, которая расшаталась; справиться здесь, по его мнению, можно просветительской работой, а не запретами. Про «слово года» он просит не тревожиться: большинство таких слов — однодневки, и из списка десятилетней давности знакомым окажется одно на сто. В шорт-листе 2026-го — «пухосос», «сикс-севен», «нишевый», и сам филолог выбрал бы «сикс-севен» за нарочитую бессмысленность.

Завершается разговор мировой статистикой. По индексу русского языка, который Институт Пушкина считает с 2020 года и суммирует число говорящих, родной язык, сайты и работу в международных организациях, русский держится в районе пятого места, а в прошлом году поднимался на четвёртое. «Уж совершенно точно он останется языком межнационального и международного общения», — говорит Пахомов.